cover

Над книгой работали

Переводчик Марина Тюнькина

Редактор Ирина Чернышова

Корректоры: Наталья Витько, Татьяна Филиппова

Оформление обложки: Юлия Боркунова

Художественный редактор Ирина Буслаева

Выпускающий редактор Екатерина Колябина

Главный редактор Александр Андрющенко

Издательство «Синдбад»

info@sindbadbooks.ru, www.sindbadbooks.ru

Глава 27

— Кто бы подумал, что боги такие злыдни!

Это были слова, которыми встретила меня мама. На ответ она не рассчитывала.

Ступив за порог тюрьмы, я оказалась не среди деревьев, не среди цветов, а посреди настила из выкинутого тряпья, словно сросшегося с землей. Я шла по бежевым и синим штанам и фуфайкам, сорванным с истосковавшихся по человеческой одежде тел и брошенным на улице.

Почти на всех поверхностях еще лежал вулканический пепел, и на стеклянной пыли пропечатывались наши следы.

Мама вручила мне красный свитер. Я стянула замызганную фуфайку, добытую для меня Луной, и шваркнула ее наземь, где она стала частью сине-бежевого лоскутного одеяла.

У тюремной парковки нас с мамой ждало такси. В нем сидела Мария. Мы залезли к ней на заднее сиденье. Я села посередке. Мария обвила меня рукой.

— На Южный автовокзал, — сказала мама водителю. — Снимай эти шлепки.

Она вытащила из сумки пару теннисных туфель, нагнулась и разула меня, как маленького ребенка. Потом вышвырнула шлепки за окно, словно это были конфетные бумажки.

— Куда мы едем, мам?

— Я собираюсь перемыть в Штатах все тарелки, — ответила мама.

— Нам нельзя задерживаться в Мехико, — сказала Мария. — Ты сегодня должна объявиться в социальном центре, и они, наверное, определят тебя в интернат для несовершеннолетних правонарушителей.

— А как только тебе исполнится восемнадцать, тебя сунут обратно в этот вонючий тюремный загон, — добавила мама.

Я вспомнила жуткие Лунины истории о людях, пытавшихся перебраться в Соединенные Штаты. Мне живо представилось, как мы с мамой и Марией плывем через реку.

— Шиш им! Я «Звуки музыки»17 зря, что ли, смотрела?! — воскликнула мама. — Так все и будет.

Мария поддакнула.

— Мы уедем в США, и я займусь там мытьем тарелок. Буду их драить, отмывать от мясной крови и от глазури с тортов. Ты устроишься няней в семью. Вы с Марией расчудесно можете работать нянями. И мы никогда никому не скажем, откуда явились.

Мария поддакнула.

— А знаете почему?

— Почему? — спросила я.

— Мы будем молчать о том, откуда явились. Это просто. Это очень просто, потому что никто никогда не спросит.

— Мамуль, — сказала я. — У меня есть для тебя подарок. Я украла для тебя одну вещь.

Я разжала кулак, сняла бриллиантовое кольцо и отдала его маме. Она молча его оглядела и молча надела на палец.

— Ты влюбила меня в мою руку, — произнесла она.

— Красотища! — выдохнула Мария.

— Кто-то набросил на нашу землю сеть, и мы в нее попались, — заключила мама.

Пока мы катили по городским улицам в потоке машин и мареве выхлопных газов, я наблюдала за тем, как мама, не отрывая глаз от кольца, поглаживает большой бриллиант пальцем.

Дворники, завязав рты носовыми платками, сметали с проспекта пепел. Они ссыпали его в огромные черные мусорные мешки. Горы этих мешков, похожих на валуны, возвышались на каждом углу.

— Мне нужно кое-что вам сообщить, — сказала я. — В этой машине четыре пассажира.

Я указала на свой живот.

— Здесь малыш.

На какой-то миг мама перестала моргать, дышать и двигаться, а потом поцеловала меня в щеку. К другой моей щеке приникла Мария.

Целуя меня, они обе целовали уже не меня.

Они целовали моего ребенка.

И мама промолвила:

— Только молись, чтобы родился мальчик.

title

Примечания

1. «Шоу Опры Уинфри» — ток-шоу, выходившее на американском телевидении с 1986 по 2011 год.

2. Согласно африканской легенде, Луна захотела послать человечеству весть о бессмертии. Она поручила зайцу передать людям такие ее слова: «Подобно тому как я умираю и вновь рождаюсь, и вы будете умирать и вновь рождаться». Заяц же, явившись на землю, объявил: «Подобно тому как я рождаюсь и умираю, и вы будете рождаться и умирать». Луна так рассердилась за это на зайца, что бросила в него палкой, которая расщепила ему губу. Вот почему губа у зайца до сих пор раздвоенная.

3. Boca Raton — крысиный рот (исп.).

4. National Geographic Wild (сокращенно Nat Geo Wild) — телеканал, специализирующийся на передачах о дикой природе, окружающей среде и необычных обитателях Земли.

5. Гуаябера — традиционная латиноамериканская мужская рубашка с четырьмя карманами, двумя сверху и двумя снизу, и с патрончиками для сигар. Носится навыпуск.

6. Речь идет о картеле «Лос-Сетас» (Los Zetas), занимающемся международной торговлей наркотиками и другими видами криминальной деятельности.

7. Рио-Гранде — река в Северной Америке, по которой проходит граница между США и Мексикой (в Мексике река называется Рио-Браво).

8. Молитва святой Екатерины Сиенской.

9. В Мексике стал легендарным иммигрантский поезд, который называют La Bestia («Зверюга»). Он настолько переполнен, что люди путешествуют даже на его крыше. Этим поездом искатели лучшей доли из Латинской Америки добираются до границы с США, а затем пересекают ее пешком.

10. Сестра Хуана Инес де ла Крус (1651—1695) — поэтесса, монахиня.

11. Эмма Годой (1918—1989) — писательница, журналистка и общественный деятель.

12. Элена Гарро (1920—1998) — писательница.

13. Фрида Кало де Ривера (1907—1954) — художница, наиболее известная автопортретами.

14. Хосефа Ортис де Домингес (1767—1829) — героиня борьбы за независимость Мексики.

15. Хавьер Эрнандес Балькасар, также известный как Чичарито, — мексиканский футболист, нападающий.

16. Санта-Муэрте (исп. Святая Смерть) — народная святая, почитаемая главным образом в Мексике и на юго-западе США.

17. «Звуки музыки» — фильм, снятый в 1965 году по одноименному бродвейскому мюзиклу. Его герой, австрийский капитан фон Трапп, не желая служить фашистскому Рейху, перебирается вместе с семьей через горы в Швейцарию.

ОБ АВТОРЕ

Дженнифер Клемент — действующий президент ПЕН-клуба, первая женщина, избранная на этот пост за все время существования организации с 1921 г. Возглавляла мексиканский ПЕН-центр (2009—2012).

Родилась в 1960 г. в США, выросла в Мексике. Изучала английскую литературу и антропологию в Нью-Йоркском университете. Автор четырех романов, биографической книги о художнике-неоэкспрессионисте Жан-Мишеле Баскиа и нескольких поэтических сборников. Лауреат ряда престижных литературных премий.

Ее книги переведены на 30 языков.

Вместе с сестрой Барбарой Сибли основала фестиваль «Поэтическая неделя Сан-Мигеля».

Живет в Мехико.

16+

Jennifer Clement

PRAYERS FOR THE STOLEN

Copyright © 2014 by Jennifer Clement

Published in the Russian language by arrangement with William Morris Endeavor Entertainment, LLC and Andrew Nurnberg Literary Agency

Перевод с английского Марины Тюнькиной

Клемент Д.

Молитвы об украденных / Д. Клемент ; [пер. с англ. М. Тюнькиной]. — М.: Синдбад, 2018.

ISBN 978-5-00131-015-0

В сегодняшней Мексике женщин похищают на улице или уводят из дома под дулом пистолета. Они пропадают, возвращаясь с работы, учебы или вечеринки, по пути в магазин или в аптеку. Домой никто из них уже никогда не вернется. Все они молоды, привлекательны и бедны.

«Молитвы об украденных» — это история горной мексиканской деревни, где девушки и женщины переодеваются в мальчиков и мужчин и прячутся в подземных убежищах, чтобы не стать добычей наркокартелей.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2018

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 11

Мама лежала на кровати, свернувшись клубком под хлопковой простыней. Телевизор не работал. Впервые за многие годы я услыхала глубокую, гулкую тишину джунглей. Я услыхала цикад и звон роящихся вокруг дома москитов.

Ее тело под белой тканью напоминало валун. На полу рядом с кроватью стояли три пустые пивные бутылки. Коричневое стекло пустых сосудов отливало золотом в полосе лунного света, падавшего из окна.

Я присела на краешек кровати.

— Мне показалось, это твой отец, — проскулила мама из глубин своей полотняной пещеры.

— Спи, мам.

— Я правда, правда подумала, что это твой отец, — повторила она.

В безмолвии комнаты мне захотелось нащупать пульт и включить телевизор.

Я не знала, что делать с подобной тишиной.

Ор телевизора создавал иллюзию, будто у нас гости или большая семья. Будто кругом тети, дяди, братья и сестры.

Молчание матери и дочери, которые одни на горе, где произошло убийство, было молчанием двух последних людей на планете.

Я оставила маму и прошла в свою комнатку. Там я сняла футболку, испачканную кровью Марии. Потом сняла юбку и нижнее белье, заскорузлое от высохшей мочи, и легла на кровать.

Записная книжка, которую я взяла вместе с фотографиями Паулы, все еще находилась в заднем кармане моих джинсов, сложенных в изножье кровати. Я вытащила ее, села и начала читать. Почерк принадлежал Пауле.

В книжке были ряды имен и названий, написанные тупым карандашом. На первых страницах перечислялись звери — два тигра, три льва, одна пантера — и части их тел.

Следующие две страницы занимал список женских имен, с фамилиями и без. Вот такой: Мерседес, Аврора, Ребекка, Эмилия, Хуана, Хуана Аррондо, Линда Гонсалес, Лола, Леона и Хулия Мендес.

Дальше шли пустые страницы, и только в самом конце был записан адрес Паулы: Чула-Виста, Герреро, близ Чильпансинго, дом Кончи.

Я закрыла записную книжку и сунула ее под матрас к фотографиям. Легла и заснула.

Меня разбудил звук телевизора. С большой арены в Мехико транслировали бой быков.

Я лежала в постели, прислушиваясь и недоумевая, с чего это мама зависла на корриде, которую давно зареклась смотреть. Из одного документального фильма она узнала, что лошадям перерезают голосовые связки, чтобы они не ржали и не кричали во время боя. Еще на нашем большом плоском экране можно было разглядеть, что быки плачут. Сидя у себя на горе, мы видели слезы, катившиеся у них из глаз и падавшие на песок, расцвеченный кровью и блестками.

Я потянулась, встала и вышла на кухню. Мама пила за столом пиво. Перед ней стояла тарелка с жареным арахисом в чесноке и красном чили.

Она подняла на меня глаза. Мне было страшно. Я ожидала найти в ней перемену. Что изменится? Кто мы? По ее щекам текли желтые пивные слезы.

Паула скрылась. Эстефания собиралась переехать в Мехико, чтобы обеспечить своей матери лучший медицинский уход. Мария от меня отвернулась. Рут похитили. Отец жил за границей.

В то утро гора обернулась пустыней.

Я сжала кулаки, подавляя желание сосчитать на пальцах тех, кого мы потеряли.

Мама поглядела на меня и глотнула пива. Она стала другой. Если бы я могла, как в младенчестве, пососать ее палец, то не ощутила бы вкуса манго и меда. Я ощутила бы вкус тех побурелых куриных дужек, которые она клала в стеклянную банку с уксусом, чтобы продемонстрировать мне, как хрупкая косточка превращается в резину.

У нас на пороге продолжалось пиршество на крови Марии, на которое сбежались все насекомые нашей горы.

Я знала: они образовали живую дорожку, ведущую прямиком к шоссе.

— Мам, ты не убралась, — сказала я. — Надеешься на муравьев?

Мама обратила ко мне свое новое лицо:

— Вот еще, убирать кровь. Чихала я на нее.

После той истории мама постоянно кособочила шею и тянула вверх ухо, явно к чему-то прислушиваясь. Я ее понимала. Она ожидала услышать, как его американские башмаки спрыгнут с автобуса на кипящий асфальт и протопают по склону к нашему дому. И он скажет: «Ты стреляла в мою дочь».

Мама сидела за кухонным столом и смотрела на меня.

— Ледиди, — произнесла она, — это только лишний раз доказывает, что Мария — результат проклятой штамповки!

Глава 19

В Мехико меня первым делом, прежде чем по форме зарегистрировать и поместить в тюрьму, вывели в зал аэропорта к прессе.

Меня поставили позади длинного стола, загроможденного винтовками, пистолетами и всяческой амуницией. Это было оружие из дома в Акапулько. Репортеры оглушали меня вопросами, слепили вспышками.

— Кто ее убил, ты или Майк?

— Зачем было стрелять ей прямо в лицо?

— Зачем? Зачем вы убили невинного ребенка?

— Что там произошло?

— А ты подружка Майка?

Пока репортеры выкрикивали вопросы, я стояла, опустив голову, прижав подбородок к груди и созерцая собственное сердце, чтобы они не снимали мое лицо. Но потом я кое-что вспомнила. И подняла глаза.

Если я посмотрю вперед и позволю им себя снимать, мой взгляд пройдет сквозь объективы телекамер. Через пару секунд изображение моего лица попадет в чашу белой спутниковой антенны, купленной отцом. Еще через пару секунд изображение моего лица попадет на телеэкран и с него в наш убогий домик на горе. Я знала: если я посмотрю в объектив телекамеры, то увижу маму, сидящую перед телевизором с пивом в руке и желтой пластмассовой мухобойкой на коленке. Я послала взгляд прямо в телекамеру и вглубь маминых глаз, и она ответила мне взглядом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

— А теперь мы сделаем тебя страшненькой, — сказала мама. Она почти коснулась губами моей шеи, обрызгав ее слюной. Запахло пивом. Я видела в зеркале, как мама разрисовывает мне лицо кусочком угля. — Не жизнь, а паскудство, — прошептала она.

Это мое самое раннее воспоминание. Мама держит передо мной старое треснувшее зеркало. Мне лет пять. Из-за трещины моя мордашка кажется расколотой надвое. В Мексике для девочки нет ничего лучше, чем родиться дурнушкой.

Зовут меня Ледиди Гарсия Мартинес. Темной кожей, темными глазами и темными кудрями я похожа на всех, кто меня окружает. В детстве мама одевала меня как мальчишку и звала Бобом.

— Я всем говорила, что у меня мальчик, — признавалась она.

Девчонку как пить дать украдут. Стоит только наркоторговцам прослышать, что где-то по соседству подрастает красавица, они тут же налетят в своих черных джипах, и потом ищи ветра в поле.

По телевизору показывали, как девушки прихорашиваются, делают разные прически, вплетают в волосы розовые ленточки, подкрашивают глаза, но у нас в доме об этом нечего было и думать.

— Выбить, что ли, тебе парочку зубов? — размышляла мама.

Чуть повзрослев, я стала мазать себе зубы желтым и черным фломастером, чтобы казалось, будто они у меня гнилые.

— Нет ничего противнее, чем щербатый рот, — внушала мама.

До того, чтобы копать в земле ямы, додумалась мама Паулы. Она жила напротив нас в собственном доме с папайевым садом.

Моя мама говорила, что наш штат Герреро — ни дать ни взять кроличий садок: вдоль и поперек изрыт норами-укрытиями.

Едва чьих-то ушей касался звук подъезжающего внедорожника или на горизонте появлялась черная точка, а то и две-три сразу, девчонки юркали в убежища.

Вот такая была жизнь в штате Герреро. В знойном краю фикусов, змей, игуан и скорпионов — белесо-прозрачных скорпионов, почти невидимых и смертельно опасных. Пауки со всего света, казалось, сползлись к нам в Герреро. И еще муравьи. Красные муравьи, от чьих укусов руки делаются толщиной с ляжку.

— Мы привыкли гордиться тем, что по злости и подлости нам нигде в мире нет равных, — говорила мама.

Когда я появилась на свет, мама объявила соседкам и женщинам на рынке, что родился мальчик.

— Слава Господу, подарил сына! — повторяла она.

— Да, слава Господу и Пресвятой Деве Марии! — подхватывали все, хотя никто ей не верил.

У нас на горе рожали одних мальчишек, и только годам к одиннадцати из некоторых вылуплялись девочки. Этим девочкам приходилось себя уродовать и время от времени отсиживаться под землей.

Мы прятались, как прячутся кролики, когда по полю рыщет оголодавший дикий пес, у которого от предвкушения поживы с языка капает слюна. Предупреждая собратьев об опасности, кролик барабанит задней лапкой по земле. Мы не могли обмениваться сигналами потому, что жили разрозненно, на расстоянии друг от друга. Но мы всегда были начеку и приучались вслушиваться в то, что происходит вдалеке. Мама склоняла голову, закрывала глаза и силилась распознать в хаосе звуков рокот мотора или заполошный писк, каким птицы встречают любую машину.

Не возвращался никто. Ни одна из похищенных девочек не пришла назад и даже весточки не прислала, сокрушалась мама, даже весточки. Ни одна, кроме Паулы. Та объявилась через год после своего исчезновения.

Мама Паулы не уставала рассказывать нам о том, как увезли дочку. И вдруг в один прекрасный день Паула вернулась. Семь сережек-гвоздиков взбирались по кромке ее левого уха дугой синих, желтых и зеленых бусин. Запястье обхватывала татуировка: Дочь Каннибала.

Паула просто пришла по шоссе и поднялась по тропинке к своему дому. Она шла медленно, глядя в землю, будто путь к родному порогу был помечен камешками.

— Нет, — сказала моя мама, — камешки тут ни при чем. Бедная девочка нюхом чуяла, где ее мать.

Паула прошла в свою комнату и легла на кровать, все еще забросанную мягкими игрушками. Она ни словом не обмолвилась о том, что с ней случилось. Мы знали только, что мама Паулы кормила ее из соски, сажала, как маленькую, на колени и давала бутылочку с молоком. Пауле было тогда пятнадцать лет, потому что мне было четырнадцать. Еще мама Паулы покупала детское питание «Гербер» и впихивала его дочери в рот белой пластиковой ложечкой от кофе, который она как-то пила в магазине ОКСО при заправочной станции на шоссе.

— Ты видела? Ты видела ее татуировку? — спросила меня мама.

— Да. А что?

— Ты знаешь, что это значит? Она повязана. Господи Иисусе Христе, спаси нас и помилуй.

Нет, я не знала, что это значит. Мама не захотела мне объяснить, но позже я узнала. У меня не укладывалось в голове, как человек мог быть похищен из горной хижины бритоголовым наркоторговцем с автоматом в руке и гранатой в заднем кармане, а потом продан, как пакет фарша.

Я высматривала Паулу. Я рвалась поговорить с ней. Она не выходила из дома, но ведь раньше мы были закадычными подружками, вместе с Марией и Эстефанией. Мне хотелось ее растормошить, помочь вспомнить, как мы, переодетые мальчишками, топали вдвоем по воскресеньям в церковь, и звали нас тогда Боб и Пауло. Мне хотелось пробудить в ней память о тех временах, когда мы вместе рассматривали тележурналы и она восхищалась роскошными платьями кинозвезд. И еще я жаждала выведать, что же с ней произошло.

О том, что в нашей части Герреро нет девочки краше Паулы, знали все. Даже красотки из Акапулько, говорили люди, в подметки ей не годятся, а это что-то да значило, потому что в Акапулько собирался весь шик-блеск. Говорили, говорили и договорились.

Напрасно мама Паулы набивала ей под платья тряпки, пытаясь замаскировать ее под толстуху, молва, что меньше чем в часе езды от Акапулько, в домике, окруженном садом, живет с матерью и тремя курицами девушка, красотой превосходящая Дженнифер Лопес, разносилась по округе. Беды было не избежать. Рано или поздно, но она бы случилась. Хотя именно мать Паулы осенила мысль прятать девочек в ямах, что все и делали, свою дочь она не уберегла.

За год до того, как украли Паулу, был тревожный сигнал.

Однажды ранним утром, когда мать Паулы, Конча, кормила сухими лепешками трех своих куриц, с дороги до нее донеслось тарахтение мотора. Паула еще крепко спала. Она лежала в постели чисто умытая, с обвившейся вокруг шеи длинной черной косой.

На Пауле была старая, свисающая ниже колен футболка из белого хлопка с синими буквами на груди. Еще на ней были розовые стринги.

— Уж лучше голая задница, чем эдакий срам! — твердила мне мама.

Так вот, бандит вломился в дом прямо к спящей Пауле.

По рассказам Кончи, она как раз кормила кур, трех своих клохтушек, не снесших в жизни ни одного яйца, когда заметила ползущий вверх по узкой тропинке светло-коричневый «БМВ». На какой-то миг ей померещилось, что это бык или дикий зверь, сбежавший из зоопарка в Акапулько, настолько она не ожидала увидеть машину цвета какао с молоком.

Наркоторговцы в ее представлении всегда приезжали в черных джипах с темными стеклами, которые вроде бы запрещены, да что толку-то: все их вставляют, чтобы копы не заглядывали внутрь.

— Эти их черные авто с черными окнами, набитые бандитами и автоматами, точь-в-точь как троянский конь, — часто повторяла моя мама.

Откуда мама знала про Трою? Где простая мексиканка, живущая с дочкой в глухомани, откуда до Акапулько почти час езды на машине и четыре часа трюханья на муле, могла услышать про Трою? Все очень просто. Единственным подарком, который мой отец сделал ей, вернувшись из Штатов, была небольшая спутниковая тарелка. Мама обожала передачи по истории и ток-шоу Опры1. У нас дома рядом с алтарем Девы Марии Гваделупской помещался алтарь Опры. Только мама не называла ее Опрой. Она не могла взять в толк, что это за имя. Мама говорила Опера. Опера то, Опера сё.

Кроме передач по истории и шоу Опры мы, наверное, раз сто посмотрели фильм «Звуки музыки». Мама внимательно следила за программой, чтобы его не пропустить.

Свою историю о том, что приключилось с Паулой, Конча каждый раз рассказывала по-новому. Поэтому одному Богу ведомо, как там все было на самом деле.

Наркоделец, являвшийся в дом к Конче перед похищением Паулы, имел одно намерение — хорошенько разглядеть девочку. Убедиться, что люди не врут. Люди не врали.

Вот Паулу и похитили.

На нашей горе не было мужчин. А жить без мужчин — это как жить в пустыне.

— Все равно что с одной рукой, — говорила мама. И тут же поправлялась: — Нет-нет-нет. Перебиваться без мужиков — все равно что спать и не видеть снов.

Наши мужчины ушли за реку в Штаты. Прошлепали по мокрым камням, какое-то время брели по пояс в воде, но, очутившись на другом берегу, умерли. Омыли себя в этой реке от жен и детей и сгинули на великом кладбище США. Мама оказалась права. Сначала они посылали деньги, пару раз объявлялись, а потом пропали окончательно. Так что на нашей земле осталась горстка женщин, которые вкалывали, чтобы себя прокормить. Вблизи не было других мужчин, кроме тех, что разъезжали в джипах, носились на мотоциклах и появлялись из ниоткуда с АК-47 через плечо, с пакетом кокаина в заднем кармане джинсов, пачкой «Мальборо-ред» в нагрудном кармане рубашки и в темных очках «Рэй Бэн». Никому ни разу не удалось встретиться с ними взглядом, увидеть черные точки глубоко спрятанных зрачков, через которые можно проникнуть в человеческое сознание.

В новостях однажды сообщили о похищении тридцати пяти фермеров, убиравших в поле зерно. Какие-то типы пригнали три больших фургона и увезли фермеров. Наставив на них ружья, похитители велели им грузиться в фургоны. Люди ехали стоя, впритык друг к другу, как скот. Через две или три недели фермеры возвратились к себе домой. Им пригрозили: будут много болтать, получат пулю в лоб. Все понимали, что их использовали для сбора урожая конопли.

Если о чем-то молчат, значит, этого вроде как и нет. Но кто-нибудь обязательно сочинял про это песню. Все, о чем не положено знать или говорить, в конце концов изливается в песне.

— Ведь найдется дурак, который про этих фермеров песню придумает, тут ему и конец, — сокрушалась мама.

По выходным мы с мамой отправлялись в Акапулько, где она убирала дом богатой семьи из Мехико. Обычно хозяева проводили в своем курортном особняке два уик-энда в месяц. Много лет подряд семья приезжала на машине, но потом решила приобрести вертолет. Несколько месяцев ушло на то, чтобы построить в имении вертолетную площадку. Пришлось засыпать землей и забетонировать бассейн и вырыть новый в нескольких футах от старого. И перенести теннисные корты, чтобы вертолет находился как можно дальше от дома.

Мой отец тоже работал в Акапулько, официантом в отеле. До того как перебрался в Штаты. Отец несколько раз возвращался в Мексику, чтобы нас повидать, но однажды исчез с концами. Когда он пришел в последний раз, мама сразу это почувствовала.

— Другого раза не будет, — сказала она.

— Какого другого раза, мам?

— Гляди, гляди на его лицо, выпей его глазами, потому что ты своего папочку больше не увидишь. Вот те крест. Вот те крест.

Это была любимая мамина присказка.

На мой вопрос, как она узнала, что отец нас бросит, мама ответила:

— Время покажет, Ледиди, время покажет. Скоро ты убедишься, что я права.

— Но как ты узнала? — повторила я.

— А вот попробуй сама догадаться, — сказала она.

Это было задание. Мама любила меня экзаменовать. На сей раз задание состояло в том, чтобы по разным признакам определить, что отец нас бросает.

Я взялась за ним следить. Я наблюдала за тем, как он возится в нашем крошечном домике и в саду. Ходила за ним по пятам, как за подозрительным типом, за которым нужен глаз да глаз, иначе он что-нибудь стибрит.

И однажды поздним вечером я поняла, что мамины предчувствия верны. Стоял страшный зной, даже луна припекала наш кусочек планеты. Отец вышел выкурить сигарету, я — за ним.

— Боже, на земле, наверное, мало таких адски жарких мест, как это, — сказал он, выпуская дым ртом и носом одновременно.

Отец обнял меня за плечи, и прикосновение его горячей руки обожгло меня. Казалось, мы вплавились друг в друга. И тут он проговорил:

— Вы с мамой слишком хороши для меня. Я вас не заслуживаю.

Задание я выполнила на отлично.

— Сукин сын! — твердила мама с не ослабевающим с годами возмущением. Имени отца она больше не произносила. С тех пор он звался у нас только Сукиным сыном.

Как почти все у нас на горе, мама верила в проклятия.

— Пусть ветер задует свечу его сердца. Пусть огромный термит засядет у него в пупке и муравей поселится у него в ухе, — твердила она. — Пусть червь изроет ему яйца.

Вскоре отец перестал присылать из США месячную подачку. Видно, для его денег мы тоже были слишком хороши.

Надо сказать, что из США в Мексику тек мощнейший поток слухов. Тот, кто не знает правды, питается слухами, и у нас слухи всегда ценились неизмеримо выше, чем правда.

— Я слухов на правду ни за что не променяю, — говорила мама.

И вот какой слух, зародившийся в мексиканском ресторане в Нью-Йорке, просочился на бойню в Небраске, оттуда — в ресторан «У Венди» в Огайо, оттуда — на апельсиновую плантацию во Флориде, оттуда — в отель в Сан-Диего, оттуда — через реку, отделявшую живых от мертвых, в бар в Тихуане, оттуда — на плантацию конопли в окрестностях Морелии, оттуда — на катер с прозрачным дном в Акапулько, оттуда — в закусочную в Чильпансинго и уже оттуда, вверх по тропинке, под сень нашего апельсинового дерева: отец завел «там» другую семью.

«Здесь» была наша история, общая для всех.

Здесь мы жили вдвоем в нашей халупе, окруженные вещами, которые мама наворовала за много лет: дюжинами ручек и карандашей, солонок и очков. Она натаскала из баров столько пакетиков с сахаром, что ими была доверху набита большая мусорная корзина. Мама никогда не выходила из туалета, не сунув в сумку рулон туалетной бумаги. Она не считала это воровством — в отличие от отца. Когда мама с отцом ссорились, он обзывал ее воровкой. Мама уверяла, что берет вещи взаймы, но я-то знала, что она никогда ничего не отдает назад. Знакомые привыкли все от нее прятать. Где бы мы ни побывали, едва перешагнув порог родного дома, мама принималась вынимать из карманов, из ямки между грудями и даже из волос разные вещицы. У нее был дар нашпиговывать свою курчавую гриву всякой всячиной. Я видела, как она вытаскивала из нее кофейные ложечки и швейные катушки. Однажды мама принесла от Эстефании батончик «Сникерс», спрятанный под конским хвостом. Она крала даже у собственной дочери. У меня и мысли не возникало, что что-то может принадлежать лично мне.

Распрощавшись с отцом, моя мама, которая никогда за словом в карман не лезла, сказала:

— Вот ведь сукин сын! Наши мужики сбегают от баб, таскают нам от американских шлюх всякую заразу, дочек наших умыкают, а сыновья уходят отсюда сами… Но все равно эта страна мне дороже жизни.

Затем она очень медленно произнесла: «Мексика» и еще раз: «Мексика». Она будто слизывала это слово с тарелки.

С раннего детства мама учила меня молиться то за то, то за другое. Мы постоянно молились. Я молилась за облака и за ночную рубашку. Я молилась за занавески и за пчел.

— Никогда не проси у Бога любви или здоровья, — наставляла мама. — И денег не проси. Если Бог узнает, чего ты по-настоящему хочешь, ни за что не даст. Вот те крест.

Когда ушел отец, мама сказала:

— Встань на колени и помолись за посуду.

Глава 2

Училась я только в начальной школе. Мое превращение в девочку почти совпало с